В основе нашего воспитания лежали такие понятия, как грех, признание, наказание, прощение и милосердие, конкрет­ные факторы отношений детей и родителей между собой и с Богом. В этом была своя логика, которую мы принимали и, как мы полагали, понимали. Вполне возможно, именно это приве­ло нас к робкому приятию нацизма. Мы никогда ничего не слышали о свободе и вовсе не представляли себе, что это та­кое. В иерархической системе все двери закрыты.
Таким образом, наказания были сами собой разумеющи­мися, их целесообразность никогда не подвергалась сомнению.

Ингмар Бергман


 


Нужно быть настоящим монахом. Но я не всегда осознаю это: во мне есть слабости, и они заставляют меня лететь на огонь.

Дэвид Линч

 

 


Сергей Параджанов "Исповедь"

 

— Нет, я не уйду с кладбища! Я не выдержу изгнания из детства. Мои призраки, я вас люблю больше, чем тех, кто любит меня!.. Мои кипарисы... и корни кипарисов... Мы с вами в родстве! Вы касались и касаетесь моих предков. Какое-то время мы вместе с вами росли. Вы почернели от этого времени, я побелел... Я задыхаюсь от зноя и пыли.
Зaдыxaюcь и злюсь, что не найден тот смысл и образ красоты, который ищет человека. 
— Если художник умеет и не боится быть самим собой — он создает храм.
— Как снять фильм? То, что снимаешь, надо любить.
— Для художника фильм — это всегда объяснение в любви. Едва я вчитался в повесть Коцюбинского, как захотел поставить ее. Я влю­бился в это кристально чистое ощущение красоты, гармонии, беско­нечности. Ощущение грани, где природа переходит в искусство, а ис­кусство — в природу.
— Я убедился, что совершенное знание оправдывает любой вымы­сел. Я могу песенный материал превратить в действенный, а дей­ственный — в песенный, чего не мог, когда снимал «Думку». Я могу этнографический, религиозный материал перевести в самый обыденный, обиходный. Ибо, в конце концов, источник у них один и тот же. 
— У гуцулов нет обряда ярма, но я слышал песню про то, как муж захомутил жену в ярмо, — аллегория, как бы означающая неравный брак. И я, когда мой Иван женится на Палагне, совершил над ними «обряд ярма». И гуцулы, которые снимались в фильме, исполнили его столь же серьезно и красиво, как все свои исконные обряды.
— Многие свои ранние фильмы мне действительно тяжело пересмат­ривать. Тот кинематограф, к которому я стремился, требовал слишком высокой культуры, вкуса, выдержки. В его мир надо было входить свободным от заведомых канонов, от старых привычек и впечатлений. У меня же в те годы были только благие порывы. То были действи­тельно добрые порывы, от которых я не отказываюсь и сегодня. Иног­да им случалось пробиться на экран вопреки всему, но в этом не бы­ло ни смысла, ни органичности.
— Когда я начал работать над фильмом «Первый парень», то впервые открыл для себя украинское село, открыл его потрясающей красоты фактуру, его поэзию. И эту свою очарованность попытался выразить на экране. Но под ударами сюжета распалось все здание. Ни при чем оказались пейзажи, каменные бабы, аисты, соломенные венцы. Мне не давался «бытовизм». Военная каска обретала для меня смысл, когда я видел, как из нее белят избу, поят телят, разводят в ней цветы и подставляют ребенку вместо горшка.
— Мы слишком порой полагаемся на силу опыта и забываем, что в некоторые места надо входить юными, отрешившись от своего привычного мира.
— Я действительно где-то отступал и от Коцюбинского, и от Лермонтова, и от Саят-Новы. Но иначе и не могло быть — я хотел пробиться в глубь, к истокам, к той стихии, которая их породила. Я намеренно отдавался материалу, его ритму и стилю, чтобы литература, поэзия, история, этнография, философия слились в единый кинематогра­фический образ — в единый акт.
— Я делал фильмы о страстях, понятных каждому человеку, и пытал­ся передать эти страсти в слове, в жесте, в мелодии, в каждой осязаемой вещи. И, конечно, в цвете. И здесь я действительно опирался на живопись, ибо живопись давно и в совершенстве освоила драматургию цвета. Я всегда был пристрастен к живописи и давно свыкся с тем, что воспринимаю кадр как самостоятельное живописное полотно. Моя режиссура охотно растворяется в живописи, и в этом, наверное, ее основная слабость и основная сила. Мы обедняем себя, мысля только кинематогра­фическими категориями. Поэтому я постоянно берусь за кисть, поэтому я охотнее общаюсь с художниками, композиторами... Мне открывается другая система мышления, иные способы восприятия и отражения жизни. Это одна из возможностей уходить от стандарта, от сложившегося и при­вычного мира.

 

 


Андрей Тарковский: "Человек должен уметь жить в пустоте"

— Не пытаетесь ли вы дорогими для Вас предметами воссоздать вокруг себя свой русский мир, но в формате большого киноэкрана? 
Возможно, и так, многие это заметили. Бессознательно, но я стремлюсь окружить себя вещами, напоминающими мне родину. Но в этом нет ничего хорошего. Человек должен уметь жить в пустоте. Толстой говорил, для того, чтобы быть счастливым, не надо решать неразрешимые вопросы. Все очень просто. Проблема заключается в том, чтобы знать разницу между вопросами разрешимыми и неразрешимыми. 
— А вот эта фотография собаки, которая тут у Вас? 
— Это русский пес, это член моей семьи, который остался в России вместе с моим сыном и тещей. 
— Вами движет ностальгия или то, что Вам недостает близких Вам людей, Ваших корней? 
— Я вспоминаю слова одной простой женщины, она говорила: «Человек, которому плохо с самим собой в одиночестве, близок к своему концу». Это значит, что ему недостает духовности. Но это не означает ни того, что я боюсь остаться один, ни того, что достиг высокого уровня духовности. 
— А как Вы смотрите на эти фотографии? С любовью? 
— Да, бесспорно. Но не уверен, что это хорошо. Я ощущаю это, скорее, как недостаток, как чувство, которое меня расслабляет. Но, может, слабость, и есть моя сила? Нам так мало известно о своей душе, здесь мы как потерянные псы. Мы чувствуем себя в своей тарелке, лишь когда говорим о политике, об искусстве, о спорте, о любви к женщинам. Но коснись мы сферы духовного, мы тут же начинаем блуждать, вмиг проявляется вся наша непросвещенность, неготовность к этому разговору. Здесь мы уже не цивилизованны. Тут мы действуем как люди, которые не умеют чистить зубы. Если же вернуться к «Ностальгии», можно сказать что этот фильм выражает ностальгию по духовности. Например, понятие жертвы больше не понимается нами в отношении себя, а только в отношении других. Мы забыли, что это значит, быть жертвой себя самого. Это причина, по которой мой фильм по большей части основан на проблеме жертвы, не столько своей темой, сколько ходом своего развития. 
— Говоря о душе, Вы имеет в виду нечто вроде скульптуры, которую человек тайно должен творить всю свою жизнь? 
— Человек не должен ее созидать — скорее, высвобождать. Она уже создана. 
— Последний вопрос: каким животным Вы хотели бы быть? 
— Это трудно себе представить — захотеть быть животным, для этого нужно быть готовым опуститься духовно, нужно, чтобы душа стала недвижной. Я хотел бы быть животным, которое было бы наименее зависимо от человека. Интересно представить себе существование такого рода животного. Я не люблю романтизм ни в каком виде, потому и не скажу Вам, что хотел бы быть орлом или тигром. Возможно, я хотел бы стать зверем, приносящим как можно меньше зла. Наш пес Дак слишком очеловечен, он понимает слова, он испытывает воистину человеческие эмоции. И боюсь, что он от этого страдает. Когда мне пришлось покинуть Россию, он застыл в неподвижности и больше на меня так и не взглянул.

 

 


Я не ставлю себе задачи заставить зрителя о чем-то задуматься. Максимум, что я могу, это дать по голове себе. А надеяться, что я куда-то поверну зрителя, было бы слишком смело. Я даже не надеюсь, что смогу повернуть его в сторону кинотеатра, не говоря уж о каких-то душевных порывах. Я человек, воспитанный в идеологическую эпоху, когда мои фильмы клались на полку и ни о каких зрителях речи вообще не было. Надо сказать, что, когда советская власть ушла, ничего кардинально не изменилось. Мои фильмы по-прежнему смотрит очень узкий круг людей. Поэтому я ни к чему не призываю. Какие-то вещи меня привлекают, и я о них говорю, страдаю, пекусь, снимаю кино, но не ставлю себе масштабных задач. Даже снимая "Астенический синдром", я не верила, что он кого-то изменит или куда-то позовет. Хотя мне очень хотелось кричать во всю глотку о несчастных собаках, которых убивают на живодерне. Но это был бы глас вопиющего в пустыне. Нет, я не верю в прогресс.

Кира Муратова

 


Я или психопат с острейшим эстетическим вкусом, или же потрясающе здоровый человек. Как бы то ни было, я знаю, что ничем не смогу себе помочь. Ведь это то, для чего я был рожден.

Джоэль-Питер Уиткин

 

 

 



Александра Герман-Петрановская